Самое распрекрасное и душистое слово «Рождество»

06 января 2026 г.

«…По душе ходило веселым ветром самое распрекрасное и душистое на свете слово — "Рождество". Оно пахло вьюгой и колючими хвойными лапками…». Когда-то эти слова из рассказа Василия Акимовича Никифорова-Волгина «Серебряная метель» встретились мне на просторах Интернета, случайно выхваченные в информационном потоке, они остались у меня в душе своей простотой, искренностью, тихой радостью и каким-то необыкновенным спокойствием — миром…

Василия Акимовича Никифорова-Волгина — самобытного прозаика, журналиста, драматурга — называют одним из ярчайших писателей русского зарубежья 1920–1930-х годов, «певцом потерянной России», «утраченного мира, народных традиций и духовности» и «писателем христианской чистоты и светлой души», но до начала 1990?х годов его имя было мало кому известно в России.

Детство

Родился писатель 24 декабря 1900 года на берегу Волги в деревне Маркуши Калязинского уезда Тверской губернии в семье сапожника Акима Никифоровича и прачки Ирины Григорьевны. Интересно отметить, что у родителей будущего писателя не было наследственных фамилий, поскольку они были родом из бывших «частновладельческих» крепостных крестьян. Их фамилии формировались из отчества с добавлением суффиксов -ов/-ев на конце, т. е. Василий Акимович и трое его братьев и четыре сестры первыми в роду носили наследственную фамилию Никифоровы.

Затем семья переехала в Нарву. Жилось им трудно — отец частенько пил, и фактически единственной кормилицей была мать. Старший в семье Василий смог окончить только начальную школу и уже начал работать. Средств на обучение в гимназии не было, и он, всегда отличавшийся неуемной страстью к знаниям и ненасытной любовью к книгам, много занимался самообразованием. Эстонский литературовед, профессор отделения славянской филологии Тартуского университета Сергей Геннадиевич Исаков (1931–2013), исследовавший его творчество и биографию, писал, что «Вася увлекался логикой, философией, историей, но превыше всего любил русскую литературу. Его любимыми писателями были Лесков, Достоевский, Чехов… Любимым поэтом был Есенин».

С детства Василий любил храм и хорошо знал богослужение, а обладая высоким голосом и отчетливой выразительной дикцией, многие годы служил псаломщиком в Спасо-Преображенском соборе Нарвы. «С малых лет Церковь была для Васи Никифорова именно тем, чем она должна быть, а именно — небом на земле», — пишет о нем саратовский поэт и журналист Марина Александровна Бирюкова, посвятившая ему одну из своих публикаций. Известно, что он любил, забравшись с блокнотом в укромный уголок церковной сторожки, слушать и записывать рассказы заходивших сюда погреться богомольцев.

Деятельность и творчество

Первая его статья «Исполните свой долг!», призывавшая позаботиться о могилах воинов Белой Северо-Западной армии, была опубликована в 1921 году. С этого времени он пишет и публикует статьи, рассказы, очерки, зарисовки, фельетоны и даже два детективных романа «Тайна нарвских подземелий» и «Атаман в черной рясе», печатается в главной русской газете Эстонии «Последние известия».

Примерно с середины 1920?х годов свои публикации он подписывает псевдонимом «Василий Волгин», но со временем он сменяется на «Никифоров-Волгин».

С 1920 года Никифоров-Волгин был участником «Союза русской молодежи», который устраивал литературно-музыкальные вечера, концерты, спектакли. В январе 1929 года при русском спортивно-просветительском обществе «Святогор», созданном при непосредственном участии Василия Акимовича, создается религиозно-философский кружок, который стал началом местной организации Русского студенческого христианского движения. Кроме того, он редактирует журнал «Полевые цветы» — орган русской литературной молодежи в Эстонии, также участвует в подготовке и выпуске почти всех русских газет, журналов и сборников, публикуемых в Эстонии.

В 1935–1936 годах он переехал в Таллин, где стал заниматься преподаванием. Здесь же он познакомился со священником Михаилом Ридигером и его сыном Алексеем — будущим Патриархом Московским и всея Руси Алексием II, который стал учеником Василия Акимовича Никифорова-Волгина.

К середине 1930?х годов Василий Акимович печатается в крупном печатном органе российской эмиграции — рижской газете «Сегодня», а в таллинском издательстве «Русская книга» вышли 2 сборника Никифорова­Волгина — «Земля именинница» (1937) и «Дорожный посох» (1938).

Исповеднический путь

Все изменилось, когда в 1939 году по секретному дополнительному протоколу пакта Молотова-Риббентропа Эстония отошла в сферу интересов СССР и летом 1940 года вошла в его состав. Это был конец культурной и литературной жизни русской эмиграции в Эстонии — были закрыты русские общества, организации и газеты, а многие писатели и деятели культуры были репрессированы. В их числе и Василий Акимович Никифоров-Волгин.

Как пишет С. Г. Исаков, по воспоминаниям современников, Василий Акимович предчувствовал свой арест и даже ждал его. 24 мая 1941 года Никифоров-Волгин, который работал на судостроительном заводе дежурным, был арестован органами НКВД, затем отправлен по этапу в Киров (Вятка), где «за принадлежность к различным белогвардейским организациям» и «за издание книг, брошюр и пьес клеветнического, антисоветского содержания» был приговорен к расстрелу. Расстрелян 14 декабря 1941 года. Реабилитирован в 1991 году.

Будьте как дети

Герои его рассказов и повестей, собранных в сборнике «Пешком на Небо», — простые, скромные русские люди: священник, красноармеец, солдат, монах, ребенок, которых объединяет одно: для них надежной опорой в трудной жизни является вера.

Особенно трогательны детские рассказы Василия Никифорова-Волгина «Воспоминания из детства», которые помогают нам лучше понять, что значит «будьте как дети». Он пишет о важном и сложном в догматике и богослужении просто и через детское восприятие — такое наивное, чистое и счастливое. Его рассказы полны христианской любви, оптимизма, детской радости и светлого юмора, а маленькие герои — добрые, милосердные, сострадательные, искренние, испытывающие отвращение ко лжи, злу и лицемерию, т. е. обладают теми природными свойствами души, о которых говорит Спаситель: Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него (Мк. 10, 15).

Талантливый писатель погиб в годину лихолетья, но его произведения и герои живы, учат нас вере, добру, справедливости, детскому мировосприятию и дарят нам мир душевный.

Людмила ДОРОНИНА

 

Серебряная метель

Василий Акимович Никифоров-Волгин

 

До Рождества без малого месяц, но оно уже обдает тебя снежной пылью, приникает по утрам к морозным стеклам, звенит полозьями по голубым дорогам, поет в церкви за всенощной «Христос раждается, славите» и снится по ночам в виде веселой серебряной метели.

В эти дни ничего не хочется земного, а в особенности школы. Дома заметили мою предпраздничность и строго заявили:

— Если принесешь из школы плохие отметки, то елки и новых сапог тебе не видать!

«Ничего, — подумал я, — посмотрим… Ежели поставят мне, как обещались, три за поведение, то я ее на пятерку исправлю… За арихметику, как пить дать, влепят мне два, но это тоже не беда. У Михал Васильича двойка всегда выходит на манер лебединой шейки, без кружочка, — ее тоже на пятерку исправлю…»

Когда все это я сообразил, то сказал родителям:

— Балы у меня будут как первый сорт!

С Гришкой возвращались из школы. Я спросил его:

— Ты слышишь, как пахнет Рождеством?

— Пока нет, но скоро услышу!

— Когда же?

— А вот тогда, когда мамка гуся купит и жарить зачнет, тогда и услышу!

Гришкин ответ мне не понравился. Я надулся и стал молчаливым.

— Ты чего губы надул? — спросил Гришка.

Я скосил на него сердитые глаза и в сердцах ответил:

— Рази Рождество жареным гусем пахнет, обалдуй?

— А чем же?

На это я ничего не смог ответить, покраснел и еще пуще рассердился.

Рождество подходило все ближе да ближе. В лавках и булочных уже показались елочные игрушки, пряничные коньки и рыбки с белыми каемками, золотые и серебряные конфеты, от которых зубы болят, но все же будешь их есть, потому что они рождественские.

За неделю до Рождества Христова нас отпустили на каникулы.

Перед самым отпуском из школы я молил Бога, чтобы Он не допустил двойки за арихметику и тройки за поведение, дабы не прогневать своих родителей и не лишиться праздника и обещанных новых сапог с красными ушками. Бог услышал мою молитву, и в свидетельстве «об успехах и поведении» за арихметику поставил тройку, а за поведение пять с минусом.

Рождество стояло у окна и рисовало на стеклах морозные цветы, ждало, когда в доме вымоют полы, расстелят половики, затеплят лампады перед иконами и впустят Его…

Наступил сочельник. Он был метельным и белым-белым, как ни в какой другой день. Наше крыльцо занесло снегом, и, разгребая его, я подумал: необыкновенный снег… как бы святой! Ветер, шумящий в березах, — тоже необыкновенный! Бубенцы извозчиков не те, и люди в снежных хлопьях не те… По сугробной дороге мальчишка в валенках вез на санках елку и как чудной чему-то улыбался.

Я долго стоял под метелью и прислушивался, как по душе ходило веселым ветром самое распрекрасное и душистое на свете слово — «Рождество». Оно пахло вьюгой и колючими хвойными лапками.

Не зная, куда девать себя от белизны и необычности сегодняшнего дня, я забежал в собор и послушал, как посредине церкви читали пророчества о рождении Христа в Вифлееме; прошелся по базару, где торговали елками, подставил ногу проходящему мальчишке, и оба упали в сугроб; ударил кулаком по залубеневшему тулупу мужика, за что тот обозвал меня «шулды-булды»; перебрался через забор в городской сад (хотя ворота и были открыты). В саду никого — одна заметель да свист в деревьях. Неведомо отчего бросился с разлету в глубокий сугроб и губами прильнул к снегу. Умаявшись от беготни по метели, сизый и оледеневший, пришел домой и увидел под иконами маленькую елку… Сел с нею рядом и стал петь сперва бормотой, а потом все громче да громче: «Дева днесь пресущественного рождает», и вместо «Волсви со звездою путешествуют» пропел: «Волки со звездою путешествуют».

Отец, послушав мое пение, сказал:

— Но не дурак ли ты? Где это видано, чтобы волки со звездою путешествовали?

Мать палила для студня телячьи ноги. Мне очень хотелось есть, но до звезды нельзя. Отец, окончив работу, стал читать вслух Евангелие. Я прислушивался к его протяжному чтению и думал о Христе, лежащем в яслях:

— Наверное, шел тогда снег, и маленькому Иисусу было дюже холодно!

И мне до того стало жалко Его, что я заплакал.

— Ты что заканючил? — спросили меня с беспокойством.

— Ничего. Пальцы я отморозил.

— И поделом тебе, неслуху! Поменьше бы олетывал в такую зябь!

И вот наступил, наконец, рождественский вечер. Перекрестясь на иконы, во всем новом, мы пошли ко всенощной в церковь Спаса-Преображения. Метель утихла, и много звезд выбежало на небо. Среди них я долго искал рождественскую звезду и, к великой своей обрадованности, нашел ее. Она сияла ярче всех и отливала голубыми огнями.

Вот мы и в церкви. Под ногами ельник, и кругом, куда ни взглянешь, — отовсюду идет сияние. Даже толстопузый староста, которого все называют «жилой», и тот сияет, как святой угодник. На клиросе торговец Силантий читал «великое повечерие». Голос у Силантия сиплый и пришепетывающий — в другое время все на него роптали за гугнивое чтение, но сегодня, по случаю великого праздника, слушали его со вниманием и даже крестились. В густой толпе я увидел Гришку. Протискался к нему и шепнул на ухо:

— Я видел на небе рождественскую звезду… Большая и голубая!

Гришка покосился на меня и пробурчал:

— Звезда эта обыкновенная! Вега называется. Ее завсегда видать можно!

Я рассердился на Гришку и толкнул его в бок. Какой-то дяденька дал мне за озорство щелчка по затылку, а Гришка прошипел:

— После службы и от меня получишь!

Читал Силантий долго-долго… Вдруг он сделал маленькую передышку и строго оглянулся по сторонам. Все почувствовали, что сейчас произойдет нечто особенное и важное. Тишина в церкви стала еще тише. Силантий повысил голос и раздельно, громко, с неожиданной для него проясненностью воскликнул:

— С нами Бог! Разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог!

Рассыпанные слова его светло и громогласно подхватил хор:

— С нами Бог! Разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог!

Батюшка в белой ризе открыл царские врата, и в алтаре было белым-бело от серебряной парчи на престоле и жертвеннике.

— Услышите до последних земли, яко с нами Бог, — гремел хор всеми лучшими в городе голосами. — Могущии покоряйтеся, яко с нами Бог… Живущий во стране и сени смертней свет возсияет на Вы, яко с нами Бог. Яко отроча родися нам, Сын, и дадеся нам — яко с нами Бог… И мира Его нет предела — яко с нами Бог!

Когда пропели эту высокую песню, то закрыли царские врата, и Силантий опять стал читать. Читал он теперь бодро и ясно, словно песня, только что отзвучавшая, посеребрила его тусклый голос.

После возгласа, сделанного священником, тонко­тонко зазвенел на клиросе камертон, и хор улыбающимися голосами запел «Рождество Твое, Христе Боже наш».

После рождественской службы дома зазорили (по выражению матери) елку от лампадного огня. Елка наша была украшена конфетами, яблоками и розовыми баранками. В гости ко мне пришел однолеток мой еврейчик Урка. Он вежливо поздравил нас с праздником, долго смотрел ветхозаветными глазами своими на зазоренную елку и сказал слова, которые всем нам понравились:

— Христос был хороший человек!

Сели мы с Уркой под елку, на полосатый половик, и по молитвеннику, водя пальцем по строкам, стали с ним петь «Рождество Твое, Христе Боже наш».

В этот усветленный вечер мне опять снилась серебряная метель, и как будто бы сквозь вздымы ее шли волки на задних лапах и у каждого из них было по звезде, все они пели «Рождество Твое, Христе Боже наш».

Фото Людмилы ДОРОНИНОЙ и из открытых Интернет-источников

Газета «Балаковские епархиальные ведомости», № 1 (36), январь 2026 г.